Статья доктора филологических наук В.В. Кашириной опубликована на портале «Монастырский вестник». В ней рассказывается о монахине Досифее (1746–1810), почитаемой подвижнице Московского Ивановского монастыря.
Монашеская келья, по выражению святых отцов, «есть пещь Вавилонская, место трех отроков, среди которых был Сын Божий, и есть столп огненный, из которого Бог говорил с Моисеем». Эти слова вспоминаются при чтении жития старицы Московского Ивановского монастыря [1] Досифеи (1746–1810), память которой отмечается 17 февраля.
Известно, что в 1785 году по секретному повелению императрицы Екатерины II в Московский Ивановский монастырь привезли таинственную монахиню, к которой допускались только игумения, духовник и келейница. Новую насельницу поселили в уединенную небольшую келью. Ее могли видеть только духовник, игумения и келейница. Такие строгие меры объяснялись тем, что таинственная монахиня, по преданию, была дочерью императрицы Елизаветы Петровны от тайного морганатического брака с графом Алексеем Григорьевичем Разумовским.
Как писал один из первых биографов старицы Досифеи отец Василий Руднев (впоследствии настоятель Московского Данилова монастыря архимандрит Тихон), «в восточной стороне монастыря, близ церкви над св. вратами, неподалеку от покоев игумении находились небольшие каменные одноэтажные кельи с окнами на монастырь — две низменные комнатки под сводами и прихожая для келейницы, — вот и все помещение невольной затворницы. <…> Принцесса пострижена, названа Досифеей и, как приказано, содержалась в большом секрете. Кроме игумении, духовника и келейницы никто не имел права входить к ней; окна у ее кельи постоянно были задернуты занавеской. В большую монастырскую церковь и общую трапезу ее никогда не допускали, а собственно для нее изредка совершаемо было ее духовником особое богослужение в церкви Казанской Божией Матери над монастырскими воротами; коридор и крытая деревянная лестница от ее кельи вели прямо в эту церковь; туда она приходила в сопровождении своей келейницы; там, кроме игумении и одного причетника, посторонних никого не бывало, даже двери церковные на время службы запирались изнутри».
Новоначальная инокиня с христианским смирением приняла неожиданные перемены в своей жизни. Невольный затвор стал для нее периодом уединенных духовных подвигов. О своем затворе старица никогда впоследствии не рассказывала, но из ее наставлений можно сделать вывод о том, что она хорошо знала Священное Писание, святоотеческую литературу, любила молитву. На опыте познав, как сложно бывает одному бороться с внутренними искушениями, старица доверила свое сердце духовным наставникам — матушке игумении Елисавете (Дмитриевой), духовникам монастыря иеромонаху Серапиону и иеромонаху Макарию из Чудова монастыря. Старица также находилась в общении с учениками и последователями преподобного Паисия (Величковского) — старцами Новоспасского монастыря иеромонахом Александром (Подгорченковым), иеромонахом Филаретом (Пуляшкиным), а также отцом Макарием (Каменецким).
Хотя ее тщательно скрывали от людей, но каким-то образом верующие узнали, что в скромных монастырских кельях обитает подвижница, и старались подойти поближе к ее келье. По свидетельству отца Василия (Руднева), даже «одному из штатных служителей приказано было отгонять народ от окон ее». Сама невольная затворница «трепетала при всяком шорохе, при всяком стуке в дверь», — как свидетельствовали очевидцы, то есть политические обстоятельства вынуждали ее опасаться за свою жизнь.
В это же время в «покаянной» камере Ивановского монастыря была заключена Дарья Николаевна Салтыкова, которая провела в заточении более 30 лет (1768–1801). Салтычиха, душегубица и людоедка, — как именовал ее простой люд, а теперь арестантка, увидев любопытствующих у своего окна, «ругалась, плевала и совала палку сквозь открытое в летнюю пору окошечко, обнаруживая тем свое закоренелое зверство» [2], — как писал историк И.М. Снегирев.
В этом противопоставлении двух невольных затворниц хорошо проявляется движение человеческой души и воли — к свету и спасению или во тьму и вечную погибель.
После кончины императрицы Екатерины II в 1796 году режим содержания старицы был ослаблен, и она стала принимать прихожан, которые обращались к ней за духовными советами. Боголюбивые жители патриархальной Москвы скоро полюбили и стали почитать старицу Досифею, на которой в полной мере исполнились евангельские слова: Да радость Моя в вас пребудет и радость ваша будет совершенна (Ин. 15, 11).
Кроткие, исполненные духовной опытности и христианской любви, советы старицы помогали людям обрести внутренний мир, определиться с выбором жизненного пути, преодолеть скорби и испытания. Священник Василий Руднев, автор жизнеописания старицы, отмечал, что «истинно благочестивые как ни скрывают себя от славы людской, но добродетели их скоро делаются известными в мире. Так случилось и с Досифеей. В Москве скоро узнали о добродетельной жизни затворницы Ивановского монастыря, и толпы народа подходили к окнам ее кельи» [3].
Некоторых посетителей старица принимала в своей келье. Это было знаком особого ее внимания. В начале XIX века в ее келью вошли два молодых человека — 19-летний Тимофей и 14-летней Иона Путиловы, которые были устроены своим отцом в лавку откупщика Карпышева. Тимофей, впоследствии преподобный схиархимандрит Моисей, около сорока лет возглавлял Оптину пустынь (1826–1862), где укоренил старчество, и Иона, впоследствии игумен Исаия II, поступил в Саровскую пустынь, где имел общение с преподобным Серафимом Саровским, впоследствии по решению братии был избран настоятелем обители (1842–1858). Их младший брат Александр, в монашестве Антоний, также посвятивший свою жизнь Богу, ныне почитается в лике преподобных Оптинских старцев, как и его брат Моисей.
Со старицей Досифеей братьев Путиловых могла познакомить их двоюродная сестра Гликерия Ивановна Головина, которая воспитывалась в Ивановском монастыре и была близка к старице. Отец Гликерии Ивановны, купец Иван Иванович Головин, приходился родным братом матери братьев Путиловых.
После знакомства со старицей, Тимофей «не раз бывал у нее и впоследствии между прочим рассказывал, что видел у нее на стене кельи акварельный портрет императрицы Елисаветы» [4].
Эти беседы в уединенной келье старицы навсегда остались в памяти Тимофея Путилова, который свято хранил ее наставления, и уже в маститой старости вспоминал, что «духовно-мудрая старица блаженной памяти Досифея послужила мне указанием на избрание пути в жизни монашеского звания» [5].
В последние годы жизни старица снова ушла в затвор, но только уже по собственной воле, чтобы сосредоточенной жизнью подготовиться к переходу в вечность.
Последней посетительницей стала Надежда Ивановна Курманалеева (урожд. Самарина). По благословению своего духовника отца Филарета (Пуляшкина), Надежда Ивановна обратилась к старице за советом и молитвой.
Как впоследствии она вспоминала:
«Я поспешила в Ивановский монастырь, но видеть затворницу не удостоилась. С горькими слезами я говорила о. Филарету, что несчастье меня преследует со всех сторон, что и видеть затворницу, попросить ее молитв мне Бог не позволил.
Старец отвечал:
— Правда, она никого не принимает, но попробуй еще раз съездить к ней.
Я опять отправилась, и от утрени до вечерни не отходила от ее порога, умоляя принять меня несчастную.
Наконец, слышу тихие шаги, дверь кельи растворилась, и я не верила своим глазам, увидя затворницу Досифею.
Она сказала мне:
— Несчастная! зачем нарушаешь ты мое спокойное уединение? Уже много лет я никого не принимаю, а теперь и не время мне видеть людей. Скажи, что тебе от меня нужно?..»
После этого разговора, во время которого она успокоила свою посетительницу, старица навсегда затворила двери своей кельи.
В «Добротолюбии», которое было хорошо известно старице Досифее, слова преподобного Антония Великого о том, что келья монаха «есть пещь Вавилонская», поясняются следующим образом: «как огонь имеет два свойства, из коих одно есть жар больно-обжигающий, а другое — освещение радующее; так и терпеливое пребывание в келье имеет два действия, из коих одно тяготит и беспокоит новичков в безмолвии, то крайним изнеможением, то бранию, а другое радует преуспеянием, делая покойными тех, кои, миновавши страсти, являются совершенными в чистоте и удостоиваются светлых видений».
К сожалению, до настоящего времени кельи старицы не сохранились. Во время наполеоновского нашествия Ивановский монастырь был практически полностью разрушен, поэтому в 1813 году по решению Святйшего Синода был упразднен. Соборную церковь перевели в разряд приходских с зачислением в Никитский сорок.
Прошло практически полвека, прежде чем обитель начала восстанавливаться. Из-за ветхости во время восстановительных работ в 1860 году кельи старицы Досифеи были разобраны.
Молитвенный покров старицы Досифеи всегда ощущают сестры и богомольцы обители. На сохранившемся портрете старицы — ее кроткий смиренный взор проникает в самое сердце, побуждая к внутренней тишине и молитве. Сестры Московского Иоанно-Предтеченского монастыря собирают материалы для прославления подвижницы в лике святых. Как и много лет назад, богомольцы почитают старицу Досифею, обращаются к ней в молитвах и по вере получают просимое.
1.Ныне Московский Иоанно-Предтеченский ставропигиальный женский монастырь – Примеч. автора.
2. Снегирёв И.М. Ивановский монастырь в Москве. С видом монастырской церкви и портретом монахини Досифеи. Сер.: Русские достопамятности. Вып. V. М., 1862. С. 18.
3. Василий Руднев, свящ. (с 1901 г. – архим. Тихон). Подвижница Московского Ивановского женского монастыря инокиня Досифея (княжна Тараканова). М.: Тип. И. Ефимова, 1888. С. 13.
4. Ювеналий (Половцев), архим. Жизнеописание настоятеля Козельской Введенской Оптиной пустыни архимандрита Моисея. Изд. в пользу св. обители. М., 1882. С. 7.
5. ОР РГБ. Ф. 213. К. 88. Ед. хр. 8. Л. 241.
В.В. Каширина
«Монастырский вестник»
